Ключ от лодочного сарая

Утренний настил крыльца ещё держал ночную сырость, когда скрипнула входная дверь. Полина вынесла эмалированную миску с вымытыми ложками, поставила её на перила и посмотрела в сторону берега. Деревня на берегу глубокой заонежской губы просыпалась медленно: над оловянной, гладкой водой Онежского озера висела плотная, прохладная тишина, и только редкие чайки лениво переругивались на каменистой косе у дальних бань.

Гостевой дом требовал непрерывного внимания: Полина держала его третий сезон, привыкнув к тому, что постояльцы приезжают сюда за покоем, но каждый понимает этот покой на свой лад. Одни целыми днями сидели с книгами на веранде, другие уходили с рюкзаками на сопки и лесные ламбушки, а третьи искали занятий прямо на усадьбе, не слишком различая, где кончается общее гостевое пространство и где начинается хозяйский инвентарь.

Гость вышел из боковой комнаты через четверть часа. Звали его Сергеем, был он в плотной штормовке, подвернутых снизу брюках и тяжелых резиновых сапогах — экипирован обстоятельно, как человек, намеревающийся провести у кромки воды целый день.

— Доброе утро, — сказал он, остановившись на нижней ступени и щурясь на белёсое небо. — Снасти перебрать надо. У вас там под навесом ветрено, леску путает. А мне бы сесть где-нибудь под крышей, спокойно поводки привязать, блесны посмотреть. Да и колышки запасные для тента подстругать, если верстак найдётся.

Полина вытерла руки о холщовый фартук. В бревенчатом лодочном сарае, стоявшем у самой кромки воды за полосой ольшаника, действительно стоял старый столярный стол с тисками, а у стены лежали сухие сосновые чурбаки.

— Стол там есть, — сказала она, снимая с гвоздя возле входной двери ключ на деревянном брелоке. Брелок был грубо вырезан из смолистой сосновой щепы, засален и отполирован пальцами до округлых углов; само железное перо ключа давно потемнело. — Только ничего там не трогайте, кроме верстака. Лодка на козлах стоит, сохнет. Вёсла в распорках под стропилами. Ворота держите на крючке, чтобы порывом о петли не било.

— Понял, только верстак, — Сергей принял ключ, взвесил его на широкой ладони и кивнул. Брелок глухо звякнул о связку в его глубоком кармане.

Через пять минут Полина услышала, как заскрипели тяжелые дощатые створки сарая, щелкнул висячий замок, а потом на берегу снова стало тихо.

За обычными утренними хлопотами прошло около двух часов. Полина перебрала бельё, спустилась в подпол за прошлогодней картошкой, протёрла подоконники на летней кухне. Солнце поднялось выше сосновых верхушек, пробило тонкую хмарь, и гладь губы из оловянной стала густо-синей, рябой от мелкой полуденной волны. Потребовался большой оцинкованный таз, хранившийся в пристройке возле сарая.

Спустившись по утоптанной тропинке через заросли ольхи, Полина вышла к воде и сразу остановилась.

Обе створки сарая были распахнуты настежь, подпертые кольями. На покатом деревянном слипе, спускавшемся прямо в темную воду, темнела широкая влажная полоса — след свежего волочения, будто по брусьям только что стащили тяжелое смоленое днище.

Полина заглянула внутрь.

В полумраке сарая пахло сухим сеном, сосновой стружкой и старым дегтем. На верстаке не было ни мотков лески, ни ножа, ни коробки с блеснами. А на деревянных козлах посреди настила лодки не оказалось. Пустовал и стальной трос с навесным замком, крепивший форштевень к центральному опорному брусу: замок висел расстегнутым, а сам трос был брошен в опилки. Пустовали и березовые распорки под стропилами, где обычно лежали сухие еловые вёсла с оббитыми оцинкованной жестью лопастями.

Полина вышла на деревянные мостки причала. На открытой воде залива лодки не было, но из-за каменистого мыса, густо поросшего ельником, доносился размеренный скрип непритертой железной уключины. Лодка у дома была заонежская, шитая внакрой, крепкая, просмоленная по пазам, но большая онежская вода требовала глаза да глаза: возле берега хватало скрытых гранитных луд и корг, срезавших смолу и мягкую еловую доску до живого волокна. Сергей забрал её просто потому, что ключ от ворот подходил и к навесному замку на страховочном тросе.

Полина села на край перевернутой бочки у стены сарая, скрестив руки на груди. Холодный сквозняк с озера тянул под вязаную кофту, покачивал стебли сухого тростника у берега. Кричать или метаться смысла не было. Она стала ждать.

Лодка показалась из-за мыса через двадцать минут. Сергей грёб неровно, короткими тычками, вздымая белую пену и беспрестанно оглядываясь через плечо. Лопасти вёсел с тяжелым, глухим шлепком падали на озерную зыбь. По мере того как форштевень приближался к причалу, становилось заметно, что кижанка сидит в воде намного глубже обычной ватерлинии, точно приняла в корпус центнер лишнего груза.

Метрах в двадцати от берега Сергей заметил Полину. Он попытался выровнять ход, но лодку повело боком, правое весло выскочило из уключины и со стуком ударило о планширь.

— Принимайте швартовы! — крикнул он бодрым голосом, силясь развернуть лодку кормой к доскам настила.

Полина не пошевелилась и висевший на причальной тумбе пеньковый конец подавать не стала. Нос кижанки мягко стукнулся в оббитый старой покрышкой угол мостков. Сергей бросил весла, торопливо схватился за причальный рым и притянул борт к настилу.

— Я же русским языком просила: лодку не трогать, — негромко сказала Полина, глядя на него сверху вниз.

— Да я тут рядом, в заливчике, — Сергей спрыгнул на мостки. Доски под его сапогами прогнулись. Лицо у него было красным от гребли, мокрый лоб блестел, манжеты штормовки промокли до локтей и потемнели. — Погода встала тихая, грех у берега сидеть. Лодка легкая, ходкая. Я аккуратно шел, камней не задел.

— Дно у нее чистое, пока она в сарае на козлах лежит, — ответила Полина.

Она подошла к краю причала и заглянула в лодку.

На дне, перекатываясь между шпангоутами от борта к борту, стояла мутная, ржавая озерная вода — пальца на четыре глубиной. Но на рыбинах, прямо в грязи, лежал продолговатый, бесформенный тюк, наспех обмотанный прелым брезентом грязно-зеленого цвета. Из прорехи в полотне торчал угол мятого жестяного ящика со сбитой петлей и мокрый, облепленный бурой тиной конец гнилой бечевы. От груза густо тянуло застоявшимся озерным илом, мокрым чугуном и сырой ветошью.

Сергей перехватил её взгляд и торопливо заговорил:
— А это я на дальнем мысу нашел. Где старая баня полузатопленная стоит и жерди в воде. Валялось прямо под елью на береговом валуне, под дождем, волной бы сорвало в первую же бурю. Думал, пригодится в хозяйстве. Снасти ведь, железо крепкое. Ничьё лежит.

Полина молча посмотрела на мокрый хлам, затем перевела взгляд на банку лодки. Там, рядом с жестяной банкой из-под червей, лежал ключ с деревянным брелоком, залитый грязной водой.

— Ничьего у воды не бывает, — сказала она. Голос звучал ровно, без крика, но Сергей сразу замолчал и опустил руки. — На мысу весенняя тоня. Там рыбаки из Пухты сети перебирают и снасти складывают, когда на глубь уходят. Им этот ящик в деревню на горбу каждый раз таскать? То, что замок снят, не значит, что выброшено.

— Да откуда ж мне знать было? — Сергей неловко потер мокрые ладони о колени. — Избы нет, навеса нет. Камни одни да кострище. Я думал, бросили по осени.

— Вы лодку взяли чужую. Замок сняли. Вещи с тони забрали. На озере за такое по рукам бьют.

Сергей посмотрел на свои перепачканные темной тиной пальцы, потом на лодку, в которой хлюпала мутная вода. Ответить ему было нечего.

— С мостков начнем, — сказала Полина, засучивая рукава вязаной кофты. — Залитую лодку на слип не втащить, днище о брус раздерем. Сначала ящик доставайте.

Она встала на колени на краю мостков и перехватила край брезента. Сергей спустился в лодку. Под его тяжестью борт просел, и ржавая жижа с плеском окатила его сапоги. Вдвоем, упираясь скользкими руками в грубую ткань, они выволокли тяжеленный тюк на причальные доски. Из складок брезента на серые доски хлынула бурая струя с запахом прелых водорослей.

Вместе с брезентом вывалилось всё нутро: мятый ящик из листового кровельного железа, две катушки толстой капроновой нити, перепутанной с сухой осокой, связка самодельных свинцовых грузил и три берестяных поплавка-балберы, вырезанных ножом. Петли ящика были аккуратно закручены мягкой медной проволокой, чтобы крышка не хлопала на ветру. Внутри глухо перекатывались запасные шпонки, кованые гвозди и густо смазанные солидолом металлические звенья цепи.

— Полина достала из пристройки деревянный ковш-черпак и старое оцинкованное ведро.
— Вычерпывайте. Досуха.

Сергей опустился на колени на среднюю банку лодки. Черпак с мерным деревянным стуком ударялся о шпангоуты. Раз за разом он зачерпывал темную жижу, сливал в ведро, а когда оно наполнялось, выплескивал за борт, в прибрежные камни. Руки его быстро налились тяжестью, дыхание стало частым и хриплым, штормовка вздувалась на спине пузырем. Полина стояла на мостках, придерживая кормовой конец, не вмешиваясь и не торопя его.

Когда на дне осталась лишь сырая грязь, Полина бросила ему кусок сухой мешковины.
— Протирайте пазы. Чтобы песка между досками не осталось. Песок смолу жрет.

Сергей молча ползал на четвереньках по дну лодки, собирая тряпкой намытый гранитный отсев и обрывки тины. Под мешковиной обнажалось чистое, черное от дегтя и смолы дерево. Когда кижанка была вычищена, Полина велела:
— Теперь на слип. Вы за носовой рым берите, я с кормы толкну.

Освобожденная от лишней воды и полуцентнера мокрого металла, кижанка подалась легче, но подъем по наклонным направляющим всё равно потребовал сил. Сергей упирался сапогами в мокрые брусья, натягивая канат до хруста в плечах, пока форштевень с тихим шорохом не поднялся на горизонтальный настил сарая. Лодку аккуратно перевалили на козлы. Вёсла легли в распорки под стропилами.

С вещами с тони поступили так же: брезент отжали в четыре руки, выкручивая тяжелое полотно до седьмого пота. Железный ящик насухо обтерли ветошью, сложили внутрь капрон, свинчатки и берестяные балберы, снова прихватили проволокой и плотно запеленали в подсохший брезент, перевязав узлы пеньковой веревкой. Получился плотный, тяжелый тюк, который Сергей аккуратно положил на сосновый чурбак возле верстака.

Закончив, Сергей выпрямился, вытер рукавом покрытый потом лоб и шумно выдохнул. Плечи его ныли, спину ломило от постоянного наклона, пальцы онемели от холодной озерной воды. Он повернулся, подошел к банке лодки, где всё это время лежал ключ, взял его и протянул хозяйке на раскрытой ладони. Деревянный брелок уже успел обсохнуть на сквозняке.

Полина ключ не взяла. Она лишь кивнула в сторону выхода:
— На косяке гвоздь вбит. Повесьте.

Сергей шагнул к двери и надел кольцо ключа на широкую шляпку старого кованого гвоздя. Металл тихо звякнул о сухое бревно.

— Я сейчас обратно лодку спущу, — сказал он негромко, глядя Полине в глаза без прежней напускной уверенности. — Схожу на вёслах на мыс, положу всё ровно туда, откуда взял. Аккуратно пройду, дно не трону.

Полина подошла к верстаку, сняла брезентовые рукавицы и посмотрела на озеро через открытый створ. Волна в заливе почти улеглась, вода стала зеркальной, отражая темно-зеленый ельник дальнего берега.

— Лодка останется на козлах, — сказала она спокойно. — Трос на замок закроете. А ящик на плечо — и по тропе вдоль берега. До мыса полтора километра по сосняку. Там через ручей гать положена, не собьетесь. Дойдете до старой тони, положите под ту же ель на валун, брезентом подверните, чтобы дождем не мочило. Своими ногами донесете — в следующий раз руки вперед головы не сунутся.

Сергей помолчал, разглядывая перевязанный узел. Возражать он не стал. Подошел к чурбаку, присел на корточки, ухватил тюк обеими руками и с глухим усилием взвалил его на правое плечо. Ржавый угол ящика сквозь брезент жестко вдавился в ключицу, сырая ткань сразу отдала остатки холодной воды в ворот штормовки.

Придерживая груз рукой, он повернулся и вышел из полумрака сарая на залитый полуденным солнцем берег.

Тропа петляла по каменистому увалу среди низкорослых сосен и брусничника. Под подошвами сапог похрустывали сухие сосновые шишки и мелкая шунгитовая щебенка. Первые триста метров ноги шли легко, но вскоре плечо занемело от тяжести сырого железа. Сергей переложил тюк на другую сторону, ощущая, как липнет к спине взмокшая рубаха.

С тропы открывался широкий вид на губу: вдалеке, за синей полосой открытой воды, синели очертания противоположного берега, а прямо под обрывом колыхался озерный тростник. Ни лодок, ни людей вокруг не было — только мерный шорох онежской волны о береговую гальку.

Через двадцать минут он спустился в ложбину, где через топкий ручей были переброшены замшелые сосновые плахи. Перейдя гать, Сергей поднялся на каменистую косу мыса.

Старая стоянка открылась сразу: между двух корявых елей темнело выложенное плоскими валунами кострище, а чуть поодаль, над самой кромкой воды, лежали врытые в грунт просмоленные бревна для вытаскивания неводов. На большом плоском гранитном валуне, наполовину ушедшем в береговой песок, темнело сухое круглое пятно — точное место, откуда два часа назад он с легкомысленной хозяйской жадностью сдернул этот самый ящик.

Сергей подошел к валуну, осторожно опустился на колено и ссадил тюк с плеча. Железо глухо стукнуло о гранит. Он поправил края брезента, аккуратно подоткнул углы под днище ящика, защищая его от брызг прибоя, и положил сверху увесистый голыш, чтобы не сорвало порывом ветра.

Выпрямившись, он постоял у воды, вытирая лицо мокрой от пота ладонью. Озеро перед мысом казалось огромным и строгим. Никаких чужих вещей здесь не было — здесь всё стояло на своих вековых местах, пригнанное к ветру, воде и человеческому промыслу.

Сергей повернулся и пошел обратно по сосновой тропе к деревне. Руки его были пусты, плечо ныло от тяжести железа, но дышалось удивительно легко.